Письмо человечеству

Тебе, человек, — кем бы ты ни был и где бы ты ни находился, под тем же солнцем, что светит всем нам:

Мы не просим у тебя денег. Мы не просим тебя принять какую-либо идеологию. Мы не просим тебя отречься от твоей веры, от твоей родины, от твоей культуры, от того, как ты понимаешь мир. Мы просим о чём-то куда более простом — и, быть может, куда более трудном:

Остановись на пять минут.

Пять минут посреди шума. Пять минут без новостей, без экранов, без флагов, без споров, без расчётов, без победителей и побеждённых. Пять минут, когда ты будешь лишь тем, кем был ещё до того, как мир начал говорить тебе, кем ты должен быть:

Человеком.

Оглянись вокруг

Мы возвели города, касающиеся неба. Мы пересекли океаны, победили болезни, которые веками казались непобедимыми, построили удивительные машины, соединили континенты в одно мгновение и накопили знания, которые тем, кто жил до нас, показались бы невозможными.

И всё же этой ночью какой-то ребёнок ляжет спать голодным. Этой ночью мать прижмёт к себе сына под грохот войны, закроет ему уши ладонями и скажет, что ничего страшного не происходит. Этой ночью будут люди, презираемые за цвет кожи, за место, где они родились, за язык, на котором говорят, за бога, которому молятся, или за то, что не молятся никому. И этой ночью будут мужчины и женщины, владеющие гораздо большим, чем могло бы им понадобиться за несколько жизней, — а другие, в нескольких кварталах или в нескольких часах полёта от них, лишены воды, пищи, крова, лекарств — и даже единственного шанса.

И мы должны осмелиться задать неудобный вопрос:

Как мы до этого дошли?

Что-то пошло не так

Мы пишем эти слова не для того, чтобы искать виновных. Вина редко что-нибудь созидает. Мы пишем их, чтобы искать осознание, а это совсем другое: вина смотрит назад, осознание смотрит прямо перед собой.

Потому что что-то пошло не так. Быть может, многие из институтов, доставшихся нам от предков, родились из добрых намерений. Быть может, некоторые из них послужили великим целям. Быть может, другие потерпели неудачу. И быть может, некоторые структуры в конце концов стали служить интересам, отличным от тех, ради которых были задуманы, — и никто не остановился, чтобы это проверить, потому что чем крупнее нечто, тем легче оно ускользает от всякого взгляда. Мы этого не утверждаем — мы об этом спрашиваем.

Мы должны это изучить. Мы должны об этом спросить. Нам нужно мужество, чтобы признать то, что работает, и мужество ещё большее, чтобы преобразить то, что не работает. Потому что итог — перед нашими глазами: по-прежнему есть войны. По-прежнему есть голод. По-прежнему существуют расизм, ненависть, эксплуатация, одиночество, заброшенность и несправедливость. И пока всё это происходит, мы живём своей жизнью так, словно страдание человека, родившегося за десять тысяч километров от нас, принадлежит другому миру.

Но другого мира нет. Есть этот. И все мы — под одним солнцем.

Сначала люди, потом граждане

Никто не выбирал, где родиться. Никто не выбирал цвет своей кожи или язык, который впервые услышал на руках у матери. Никто не выбирал, прийти ли в мир в богатой семье или в бедной, под мирным небом или под бомбами, в окружении возможностей или обречённым с детства бороться просто за то, чтобы выжить.

Рождение — это случай. Достоинство случаем быть не должно.

Мы разделили Землю на страны, территории, юрисдикции и границы. Вероятно, какая-то форма организации необходима, чтобы управлять человеческими обществами. Но административная граница никогда не должна становиться границей нравственной.

Паспорт может сказать, где человек родился. Он не может сказать, чего человек стоит.

Под всеми нашими национальностями лежит принадлежность более древняя, чем все они: мы — люди. Задолго до того, как мы выучили такие слова, как испанец, колумбиец, африканец, европеец, азиат, христианин, мусульманин, иудей, богатый, бедный, чужой или свой, мы были просто детьми, смотревшими на мир одними и теми же глазами. Различия существуют и заслуживают уважения. Но никакое различие не оправдывает того, чтобы мы забыли: мы принадлежим к одному виду, делим один дом и знаем одну и ту же боль, когда теряем того, кого любим.

Наша кровь ничего не знает о паспортах. Голод не знает границ. У слёз нет национальности. А любовь матери к своему ребёнку не нуждается в переводе.

Тем из нас, кому от рождения досталось больше

Те из нас, кто родился там, где есть еда, школы, больницы, дороги, чистая вода, безопасность и возможности, которых миллионы людей до сих пор не знают, не должны испытывать за это вины.

Мы должны испытывать ответственность.

Привилегия — не грех. Но она может стать нравственным долгом, потому что тот, кто может помочь и решает помочь, являет одну из высших форм человеческой свободы. Нам не нужно спасать мир в одиночку — этого не может никто. Но мы и не вправе прикрываться величиной задачи, чтобы не делать ничего.

Тарелка еды не покончит с голодом в мире. Но она покончит с голодом одного человека на этот день. Колодец не утолит жажду мира. Но он может преобразить жизнь целой общины. Школа не сотрёт невежество. Но она может изменить судьбу сотен детей. Один человек не может остановить все войны. Но миллионы людей, которые это осознали, могут добиться того, чтобы война перестала приниматься как неизбежный рок нашего рода.

Всё начинается с кого-то одного.

Быть может, мы забыли что-то главное

Большую часть жизни мы проводим, накапливая: деньги, имущество, признание, вещи, последователей, власть, безопасность. И всё же есть истина, перед которой растворяются все титулы и все состояния:

Однажды мы уйдём. Все.

Король и нищий. Предприниматель и рабочий. Президент и никому не известный человек. Тот, кто сколотил огромное состояние, и тот, у кого едва нашлось несколько монет. Настанет час, когда никакой банковский счёт не сможет купить ещё одну минуту. И тогда, быть может, самым важным окажется не вопрос «сколько я нажил?», а другой — более древний и более простой:

Что я сделал, пока был здесь?

Кому я помог? Кого поднял? Кто жил немного лучше оттого, что я существовал? Что я оставил после себя? Быть может, истинное богатство жизни измеряется не тем, что нам удалось сохранить, а тем, что мы сумели отдать.

Мы по-прежнему верим в человека

Вопреки нашей истории мы глубоко верим в человечество. Мы видели зверства — но видели и людей, входивших в горящие здания, чтобы спасти незнакомцев. Мы знали войны — но знали и тех, кто отказался убивать. Мы знали ненависть — но знали и тех, кто простил то, что казалось непростительным. Мы знали эгоизм — но каждый день, в местах, о которых никогда не напишет ни одна газета, миллионы людей делятся хлебом, ухаживают за больными, усыновляют детей, спасают животных, не оставляют стариков, утешают незнакомых и отдают часть своей жизни другим, не ожидая награды.

Человек способен на необычайную доброту.

Быть может, нашей величайшей ошибкой было то, что мы слишком часто строили системы, питающие наши худшие инстинкты, а не лучшие наши достоинства: соперничество без предела, накопление без цели, вечное деление на «нас» и «их», мысль о том, что для того, чтобы кто-то выиграл, другой непременно должен проиграть. Если человек так часто оказывается лучше своих систем, то, быть может, дело не столько в человеке, сколько в системах. А то, что было построено, можно изучить.

Быть может, пришло время исследовать, способны ли мы построить нечто иное. Не из наивности и не из утопии, написанной на бумаге, а из изучения, фактов, опыта, диалога и одного неотступного вопроса:

Можем ли мы сделать лучше?

Omnia Sub Sole рождается из этого вопроса

«Всё под солнцем». Таково наше имя — и таков наш взгляд на мир: ни один по-настоящему важный вопрос не должен быть под запретом, и ничто из того, что освещает солнце, не должно оставаться вне рассмотрения. Мы хотим наблюдать. Мы хотим исследовать. Мы хотим понимать. Мы хотим пересмотреть то, что, как нам кажется, мы знаем, не принимая на веру даже того, что повторяют все; даже форму и размеры этой предполагаемой планеты (подлежит исследованию), которую мы зовём домом, — ибо измерить заново, собственными руками, тоже есть форма уважения к истине. А кто готов заново измерить дом, тот готов и пересмотреть его правила.

Поэтому то, что здесь начинается, — это глубокое изучение всей модели, в которой мы живём. Мы делаем это, потому что это необходимо, и потому что состояние этого мира у всех на виду. Мы хотим изучить наши ошибки как цивилизации: войну и мир, богатство и бедность, границы, нетерпимость, сотрудничество, власть, наши институты и нашу собственную природу. И мы хотим с особым вниманием посмотреть вверх: на институты, которые управляют миром, на самые высокие из них — на те, что именно из-за своей высоты редко подвергаются рассмотрению, словно величина чего-либо служит доказательством его правоты. Мы думаем иначе: разумно — исследовать очевидное. Не для того, чтобы что-то разрушить, а для того, чтобы понять.

Мы хотим испытать нынешнюю систему во всём её величии, с уважением и без спешки, начиная с банковской системы — не потому, что мы на неё указываем, а потому, что почти всё остальное проходит через неё: хлеб, дом, школа, лекарство; и затем идти дальше, модель за моделью, до последней, какую только возможно проанализировать. Не с подозрениями и не с лозунгами, а с самыми древними и самыми новыми орудиями разума: с логикой, которая спрашивает, следует ли одно из другого; с согласованностью, которая спрашивает, совпадает ли то, что система говорит о себе, с тем, что она делает; с равновесием, которое спрашивает, соразмерно ли то, что эта система даёт, тому, чего она требует; и с моделированием, которое сегодня позволяет нам при помощи алгоритмов пройти множество разных путей и увидеть, прежде чем выбрать один из них, куда ведёт каждый. Никого не обвиняя. Ничего не предполагая. Спрашивая — и проверяя.

И всё это мы хотим делать, не превращая этот Фонд в достояние какой-либо идеологии, религии, партии или одного человека.

Мы не хотим говорить тебе, что́ думать. Мы хотим пригласить тебя думать.

Мы не хотим собирать последователей. Мы хотим собрать свободных людей. Людей, способных спорить, не испытывая ненависти друг к другу. Людей, способных признать ошибку. Людей, способных изменить мнение перед лицом более убедительного свидетельства. Людей, способных спросить себя, какой мир мы оставляем тем, кто ещё не родился. Потому что наши дети унаследуют наши решения и однажды будут судить нас не только за то, что мы сделали, но и за то, что, имея возможность изменить, мы решили терпеть.

Моё обещание

Меня зовут Francisco Salvatierra Sánchez. Я родился в Испании и сегодня живу в Колумбии. Я узнал оба берега одного и того же мира, и чем дольше я наблюдаю эту предполагаемую планету (подлежит исследованию), тем труднее мне принять, что место, где человек родился, может так глубоко предопределить возможности, которые будут у него на протяжении всей жизни.

Я основываю Omnia Sub Sole не потому, что верю, будто владею истиной.

Я основываю его именно потому, что хочу её искать.

У меня нет всех ответов. У меня есть вопросы — много вопросов. И у меня есть одно убеждение:

Наше поколение обязано попытаться оставить следующему мир лучше того, который получило само.

Поэтому я хочу начать с самого себя. Я отдаю этому делу то, что имею, и то, что я есть. Отдаю своё время. Отдаю свой труд. Отдаю свои средства. Отдаю землю, предназначенную для будущего дома этого Фонда. Отдаю свои вопросы, свои ошибки, свою способность учиться и те годы жизни, которые мне ещё будут дарованы. И превыше всего этого отдаю единственное, что нельзя измерить:

Отдаю своё сердце.

Я не хочу, чтобы это дело принадлежало мне. Я хочу, чтобы однажды оно перестало во мне нуждаться. Чтобы оно жило, когда моё имя станет лишь старой надписью в каком-нибудь документе. Чтобы другие продолжали спрашивать, исследовать, помогать и строить. И чтобы, быть может, через сто лет кто-то вошёл в двери того, что мы сегодня едва начинаем, и понял: было поколение, которое решило попытаться. Этого было бы достаточно.

А теперь — твой черёд

Мы не просим тебя соглашаться с каждым из этих слов. Мы просим лишь об одном: не проходи мимо них слишком быстро.

Остановись.

Подумай о ком-то, кого ты любишь. О своих детях, если они у тебя есть. О своих родителях. О том человеке, чьё отсутствие разбило бы тебе сердце. А потом подумай о том, что где-то в этом мире другой человек испытывает точно такую же любовь к кому-то. У этого человека может быть другая кожа, другой язык, другая вера, другой паспорт. Он может жить в особняке или под крышей из жести. Но он любит. Боится. Мечтает. Страдает. Смеётся. Плачет. И хочет, чтобы его дети жили лучше. Точно так же, как ты.

Быть может, человечество начнёт меняться в тот день, когда мы поймём, что этот незнакомец не так уж нам незнаком.

Он — один из нас.

У нас есть необыкновенная возможность. Мы живы. Сейчас. В это самое мгновение. Мы ещё можем выбрать, что́ сделать с оставшимся нам временем. Мы можем и дальше, не задумываясь, наследовать ненависть, разделения и ошибки тех, кто жил до нас. Или можем остановиться. Подумать. Спросить. Понять. Простить. Поделиться. Построить. Помочь. И начать заново там, где это необходимо.

Мы не знаем, удастся ли нашему поколению изменить мир. Быть может, ни одно поколение не способно сделать это до конца. Но одно мы знаем твёрдо:

Мы не хотим уйти из этого мира, не попытавшись.

Когда однажды наши дети спросят нас, что мы делали, пока другие люди страдали, мы хотим иметь возможность посмотреть им в глаза и сказать:

Мы это видели. Мы не отвернулись. Мы попытались.

Потому что превыше наших границ, наших различий, наших богатств и наших верований есть истина, гораздо более древняя, чем все они:

Мы — одно человечество.

Огромная семья — несовершенная, израненная и необыкновенная. И у нас ещё есть время вспомнить, что мы принадлежим друг другу; что ни один страдающий человек не должен быть нам вовсе чужим; что ни одна жизнь не стоит меньше оттого, что началась по ту сторону границы; и что, пока остаётся хоть один человек, готовый протянуть руку другому, надежда ещё жива.

Остановись на пять минут. Посмотри на мир. Посмотри на себя. И спроси себя:

Что могу сделать я?

Быть может, именно с этого всё и начнётся.

Francisco Salvatierra SánchezОснователь благотворительного фонда Omnia Sub Sole